Аудиторские и
консультационные услуги
Аудиторские услуги
Консультирование предприятий
Консультирование органов власти
Образовательные
программы
Переподготовка муниципальных служащих
Система дистанционного образования
Бизнес-семинары
Муниципальные
исследования
Экономика жилищно-
коммунального хозяйства
Экономика здравоохранения
и образования
Экономика средств
массовой информации
Междисциплинарные исследования
 

Идентификация возможного
Идентификация возможного





1. Место российской науки в развитии общества – специфика спроса и предложения научных исследований


Инерция «научного коммунизма»

После победы пролетарской революции в СССР сложилась система идеологического контроля за научными исследованиями. Это обусловило известные политические процессы, в ходе которых ученые объявлялись «врагами народа», причем в качестве обвиняемых на скамье подсудимых оказались не только представители общественных наук (экономисты, философы), но и биологи, физики, математики (гонения на кибернетику), инженеры. Синонимом политизированного подхода к научным исследованиям стал термин «лысенковщина», по имени академика ВАСХНИЛ Т. Лысенко, доказавшего в ходе своей карьеры идеологическую преданность партии большевиков одновременно с полной научной несостоятельностью.

Идеологический подход обусловил возникновение традиции, при которой вербально-диалектические, или «историцистские», по выражению К. Поппера, модели рассматривались наряду с вполне проверяемыми и верифицируемыми концепциями как интеллектуальные продукты одного ряда. Наличие «высокой практической ценности» таких конструкций доказывалось критерием соответствия идеологическим установкам правящей партии.

В результате эмпирические исследования во многом оказывались «выключены» из общественной коммуникации. Так было не только в социологии и политологии, где такого рода эмпирические исследования были официально запрещены и на проведение социологических опросов требовалось разрешение спецслужб и партийных органов, но и в других сферах научного знания. Так, например, в технических науках: большинство изобретений отвергалось «с ходу», как ненужные советскому человеку. В этих условиях появление новых образцов техники происходило только после того, как эти новинки выдерживали апробацию и успешное внедрение на Западе.

Необходимо отметить, что критерий «признания на Западе» являлся крайне важным для «позднесоветской жизни». Это справедливо не только в отношении технических новинок, но и литературы, искусства кино, моды и т.д. При том, что официально действовали отечественные идеологические критерии, в рамках которых должен был развиваться «научный и культурный мейнстрим», одновременно существовало равнение на западные образцы. С одной стороны, это обуславливало определенную динамику научной мысли, с другой – прежде всего в области общественных наук – применение западного категорийного и инструментального аппарата анализа к изучению «реального социализма» приводило к появлению на свет не меньших интеллектуальных ублюдков, чем их марксистско-ленинские братья.

Организация науки и НИОКР в СССР

Идеологический контроль за научными исследованиями рухнул вместе с социалистической системой. Однако это не привело к существенным изменениям в жизни научного сообщества. Советская наука – это системный феномен, и идеологический контроль – всего лишь одна из подсистем этого сложного организма.

Другой важной подсистемой являлась организация управления самим научным процессом и, соответственно, его финансирование. Советская наука делилась на три больших категории:

  • Академическая. Здесь исследования выполнялись в рамках НИИ, входивших в систему Академии наук. Последняя «стояла особняком», в меньшей степени подвергаясь идеологическому контролю, нежели другие субъекты научной деятельности.

    У ослабленного идеологического контроля была своя обратная сторона – академическая наука была наиболее далека от эмпирических проблем советской действительности. Академия наук была позиционирована, как система научных учреждений, ориентированных на выполнение фундаментальных исследований. Эти два обстоятельства (слабость идеологического контроля и фундаментальные исследования) делали академические институты наиболее близкими к зарубежным аналогам. Ученые Академии были «выездными», а сама работа в академических НИИ – наиболее престижной.

  • Отраслевая. Отраслевые НИИ и КБ были наиболее тесно «завязаны» на потребности отечественного производства. Специфика российских предприятий заключалась в том, что очень большая часть функций «нормальной рыночной» фирмы была в их случае централизована и вынесена на уровень министерства (маркетинг, стратегическое планирование, производство НИОКР, большая часть логистики). Новые образцы разрабатывались в КБ и отраслевых НИИ, под них, в соответствии с заявленными политическими приоритетами (оборона, космос, энергетика) выделялось щедрое финансирование, точнее – им выделялись большие фонды материальных средств. Последнее имело большее значение, чем собственно объем выделяемых денег. Отрасли, имевшие по мнению ЦК КПСС менее приоритетное значение, получали меньшие фонды.

    Связь отраслевой науки с советской действительностью приводила к ее большей востребованности практикой хозяйствования. Это обуславливало и силу идеологического контроля: практически все, что ни делалось на отечественных предприятиях и в российских НИИ и КБ объявлялось военной тайной, любая публикация в открытой печати проходила строгий контроль со стороны технической цензуры. Общение ученых проходило внутри ведомств, обратной стороной этого процесса являлась слабая конкурентоспособность отечественных НИОКР за рубежом. Более того, и сама цель продажи отечественных патентов за рубеж перед отечественными НИИ и КБ не ставилась (достаточно привести хрестоматийный пример – лучшее массовое стрелковое оружие в мире, автомат Калашникова, не был запатентован и производится в различных странах, прежде всего, в Китае, без каких-либо платежей советской стороне).

  • Вузовская. Вузовские лаборатории возникали случайным образом: целью вузов являлась подготовка специалистов, а не научные исследования. Каждая такая лаборатория держалась усилиями вузовских энтузиастов, поддерживающих связь с заинтересованными предприятиями, которые в силу различных причин предпочитали заказывать так называемые хоздоговорные НИОКР вузам, а не отраслевым НИИ. Кроме того, на вузовскую науку выделялось небольшое бюджетное финансирование, причем бюджетные темы в основном пересекались с темами исследований академических институтов – между этими двумя типами учреждений всегда имелся определенный переток кадров. Соответственно, сила идеологического контроля, как и связь с практикой, была у вузовской науки промежуточной между академическими и отраслевыми НИИ.

    Важной спецификой вузовской науки являлось признание научных заслуг – получение степеней кандидатов и докторов наук, а также званий доцентов и профессоров, завязанное на Всесоюзный Аттестационный Комитет (ВАК). Степени и звания существенно влияли на уровень оплаты труда и обязательной учебной (и научной) нагрузки, причем в противоположных направлениях. По действующим нормативным документам обязательная учебная нагрузка снижалась, а оплата труда увеличивалась. Таким образом, степени и звания превращались в своеобразный социальный фильтр, позволяющий их обладателям иметь реальные конкурентные преимущества. В то же время качество интеллектуальных продуктов, которые производятся обладателями степеней и званий, не являлось и не является предметом общественного обсуждения.

Сама организация советской науки была устроена таким образом, что связь с эмпирической действительностью осуществлялась через посредство координирующих центральных органов. Между предприятиями и НИИ, Академией, вузами стояли соответствующие министерства и главки.

Специфика организации советской науки и НИОКР привела к тому, что после рыночных реформ в России предприятия приватизировались отдельно, НИИ и КБ – отдельно, не входя в имущественные комплексы фирм и корпораций. Впоследствии большинство отраслевых НИИ и КБ просто «умерли»: сотрудники, не получая зарплаты из ликвидированных министерств, сменили работу, а здания, которые они занимали, были перепрофилированы. Стоит также отметить, что интеллектуальная собственность, которая создавалась в НИИ и КБ, и которая была материализована в производственных процессах приватизируемых предприятий, не учитывалась в балансе и досталась новым собственникам бесплатно. Более того, сам вопрос об экономической оценке нематериальных активов в эпоху массовой приватизации даже не поднимался в экономических дискуссиях. В результате осознание необходимости затрат на НИОКР и лицензионных платежей новыми собственниками происходит крайне медленно – и опять-таки, прежде всего в отношении западных технических образцов. По имеющимся оценкам, 2/3 патентов, используемых современными российскими фирмами, принадлежит иностранным правообладателям. Связь остатков советской науки с деятельностью российских предприятий полностью распалась.

Состояние современного российского экспертного сообщества (гуманитарные науки)

Если большинство отраслевых НИИ и КБ просто исчезло, то система Академии наук, несмотря на все сложности переходного периода, в общем сохранилась. Ориентация на выполнение фундаментальных исследований и контакты с зарубежными партнерами сыграла свою позитивную роль. Вдобавок современная РАН – один из мощнейших отраслевых лоббистов, поэтому прямое бюджетное финансирование ее институтов никогда не прекращалось.

Наряду с бюджетным финансированием в России были созданы несколько государственных бюджетных фондов (прежде всего, РФФИ и РГНФ), в сущности, тоже направленных на поддержку академической науки. Естественно, что уровень финансирования несопоставим с советским. Однако и оценка качества полученных интеллектуальных продуктов теперь тоже отсутствует. Если раньше, при наличии партийного контроля, полученные результаты как минимум рассматривались среди партийных руководителей, решавших вопрос о «пригодности и полезности» научных результатов для «повышения благосостояния советского народа», и которые часто были вынуждены привлекать к оценке сторонних экспертов и имитировать процесс широкого обсуждения, то теперь у подготовленных отчетов, в сущности, нет потребителей.

Связь с реальностью в академической среде осуществляется через публикации в западных журналах и выполнении совместных проектов с зарубежными учеными. В этом случае присутствует элемент жесткой некомплиментарной оценки качества интеллектуальной продукции.

Работа с зарубежными партнерами, кроме получения приличного финансирования (объемы финансирования в этом случае отличаются от грантов РФФИ и РГНФ даже не в разы, а в порядки), имеет и другие цели, в частности, поставку за рубеж молодых российских ученых. Последнее обстоятельство является едва ли не главным мотивом занятий молодых людей научной деятельностью. При этом проблема постоянного массового выезда нового поколения интеллектуальной элиты за рубеж время от времени всплывает в общественной коммуникации, однако обсуждение остается на уровне «платить надо больше, и они не улетят». Проблема невостребованности интеллектуальных усилий и отсутствия объективной оценки качества человеческого капитала при этом, как правило, не обсуждается.

Наряду с академической сохранилась и даже формально процветает вузовская наука. Количество защищаемых диссертаций по всем направлениям исследований после некоторого спада первой половины девяностых годов постоянно растет. Однако это не означает, что растет количество НИР и ОКР, выполняемых в отечественных вузах. Наоборот, объем заказов на эти работы в вузах существенно снизился даже по сравнению с советским временем. Речь идет о массовой «продаже» вузами степеней и званий – в современном российском обществе, особенно в бюджетной сфере, присутствует четкое понимание роли этих дипломов как свидетельства о прохождении соответствующего социального фильтра.

Новым явлением в научной жизни является приход в Россию западных фондов и распределение грантов на выполнение работ министерствами в составе российского правительства. Под освоение этих западных и государственных финансовых потоков создавались новые структуры, непосредственно связанные с эффективными лоббистами – выходцами из администрации президента, правительства, академической среды, вузов федерального значения. Фактически каждый, кто имел возможность получения финансовых средств под свое имя, так или иначе создавал соответствующую структуру. Естественно, что в этом случае возникало жесткое разделение «проблемного поля», исследование которого финансировалось зарубежными фондами, на своеобразные «кормящие пастбища». Нарушение границ таких пастбищ «свободными» учеными было практически невозможно в силу того, что зачастую сами эти направления формировались лоббистами по согласованию с иностранными партнерами.

Такое положение обычно ассоциируется с исследованиями гуманитарной (и экологической) направленности – именно они финансируются зарубежными спонсорами. Однако не вызывает сомнений, что здесь действуют общие закономерности – когда финансовый поток формируется некоторой технической проблемой, этот финансовый поток сразу же институционализируется и начинает осваиваться соответствующими игроками (в качестве примера можно привести работы по информатизации в рамках той же «Электронной России»).

Новые научные структуры, к сожалению, имеют дело не с действительностью российских предприятий, но с представлениями об этой действительности государства и зарубежных фондов. Здесь возникает тот же самый феномен, характерный для положения советской науки – результаты исследований, инициированные ученым, который опирается на эмпирические исследования и формирует соответствующий проект, приравниваются к результатам идеологических построений, выполненных в рамках все той же лысенковщины. Границы внутри проблемного поля не позволяют непредвзято обсуждать полученные результаты. Кроме того, отсутствие реального заинтересованного потребителя приводит к тому, что даже объективные и интересные научные результаты тонут в массе стандартных научных отчетов, подготовленных в рамках процесса «освоения» западных и российских государственных средств.

Таким образом, российское экспертное сообщество в области гуманитарных наук сейчас состоит из двух следующих больших групп специалистов:

  • академические и вузовские ученые;

  • эксперты новых структур «третьего сектора» (по правовой форме они могут быть как государственные, так и негосударственные).

Отношения между этими группами вполне антагонистические. Вторые считают первых продолжателями традиций «научного коммунизма», не понимающими того, что требуется «клиенту» и пользующимися устаревшим аналитическим инструментарием. Первые считают вторых бездельниками, использующими свои связи с государственными структурами и западными фондами для подготовки псевдонаучных отчетов, не имеющих отношения к действительности и получающих за это малопочтенное занятие огромные деньги. Совместная их работа, несмотря на имеющиеся редкие исключения, практически невозможна.

Ориентация на западные интеллектуальные образцы приводит к очевидному доминированию второй группы, что дополняется выступлениями в СМИ, публикациями в престижных журналах и раскрученных сайтах Интернета. Все это создает ложное впечатление единства, постепенного переноса западной исследовательской культуры и формирования общенаучной этики экспертного сообщества. Однако сокращение финансирование со стороны западных фондов или государства каких-либо научных направлений приводит к кризису новых структур и показывает их оторванность от запросов как российского «низового» – малого и среднего – бизнеса, так и от запросов местных и региональных политических элит. В этом отношении положение вузовских ученых, поставляющих услуги по прохождению социальных фильтров, оказывается значительно устойчивее.

Подводя итоги сказанному, можно констатировать:

  • советская наука была связана с советской практикой через посредство центральных партийных и государственных органов. Наиболее тесные связи имела так называемая отраслевая наука, которая после радикальных рыночных реформ исчезла как вид деятельности;

  • современная российская наука как социальный институт существует за счет:

    • поставки человеческого капитала на Запад («продажи мозгов»);

    • обеспечения «прохождения фильтра» людьми, стремящимися использовать научные степени и звания для увеличения своей социальной мобильности;

    • обеспечения потребностей государственного заказа и западных фондов в обосновании предпринимаемых мер экономической, социальной, технической политики (в сущности, этот идеологический заказ не так уж далеко ушел от времен большевистского поручения товарищу Т. Лысенко);

  • общественная коммуникация вокруг общезначимых научных проблем отсутствует. При этом отсутствие коммуникации объясняется не только расколом на «старых» (академических и вузовских) и «новых» (принадлежащих к вновь созданным аналитическим центрам) ученых, между которыми существует антагонизм. Это объясняется еще и практикой организации «проблемного поля» и последующего получения финансирования исследований. Каждая из подобных научных проблем организуется как «проблема» и как «видение» эффективным ученым-лоббистом. Обсуждение такого «видения» в принципе невозможно – водораздел проходит не по линии «истинное-мнимое», но по линии «оплаченное-неоплаченное»;

  • решение проблемы востребованности научных исследований заключается в восстановлении связи между «практикой» и «наукой», формировании основного сегмента спроса на НИР, который должен идти от бизнеса, местной и региональной политико-хозяйственной элиты. В настоящее время такой спрос практически отсутствует. Соответственно, возникают следующие вопросы:

    • можно ли его создать? Если – да, то кто может (и хочет ли?) этим заниматься?

    • что в этой ситуации может сделать отдельный исследователь?


2. Возможности изменения спроса на НИР


Меры по реформированию научной среды, в общем, очевидны. Собственно, они представляют собой меры по переносу западной модели исследований в Россию (другой модели существования науки как отрасли деятельности просто не существует). Это подразумевает:

  • превращение региональных классических и технических российских университетов из чисто образовательных в научно-технические, консалтинговые учебные центры, объединение вузовских, академических и последних из оставшихся отраслевых исследовательских структур;

  • формирование регионального заказа на НИР для приоритетных направлений развития инженерной и социальной инфраструктуры (федеральный заказ должен быть сведен к минимуму вопросов чисто оборонного значения);

  • постепенное дополнение регионального заказа заказами со стороны бизнес-сообщества. Для ускорения формирования этого сегмента рынка допустимо использование административного ресурса: введение определенных стандартов хозяйственной деятельности, вынуждающих бизнес-структуры обращаться с заказами на обучение сотрудников и на приобретение новых технологий;

  • коммерциализация науки и образования, предоставление вузам свободы в использовании финансовых средств и выборе организационно-правовой формы «дочерних» научно-технических структур

  • организация эффективной конкуренции между региональными научными центрами и распространение «передового научного» опыта (что должно быть, наряду с инспекциями и мониторингом, задачей федерального центра и Академии наук).

Кризис российской науки и инновационной сферы в настоящее время является очевидным. Однако почти пятнадцать лет попыток изменения модели российской науки показывают, что эти попытки реформирования осуществляются в совершенно иных направлениях. Анализ этих направлений показывает, что политическая элита страны достигла компромисса со всеми вышеперечисленными частями научного сообщества, сохраняя недостатки советской науки, но ликвидировав ее преимущества:

  1. В отношении образовательных структур – им была предоставлена свобода в использовании «зарабатываемых» средств, в наборе коммерческих студентов, в проведении защит диссертаций на платной основе. В последние годы в связи с неизбежным падением качества образования и демографическими процессами начался возврат федеральных вузов под контроль казначейства, разговоры о сокращении общего количества вузов. Однако эти меры никак не задевают имеющуюся дифференциацию доходов между преподавателями и администраторами (деканами, ректоратом), а также не влияют на качество самого учебного процесса, нося по сути верхушечный, финансовый характер, что соответствует «видению» авторов этой реформы.

  2. В отношении академических структур и остатков отраслевых институтов реализуются все новые и новые программные эксперименты: «наукограды», «технопарки», «особые экономические зоны». Правительство, у которого в принципе отсутствуют приоритеты научно-технической политики, на конкурсной основе выделяет средства на развитие тех или иных «научных территорий». Собственно научной отдачи от таких инвестиций нет и не может быть, хотя с точки зрения муниципалитетов, где реализуются такие программы, есть косвенная отдача – как в пополнении бюджетов, так и в привлечении интереса со стороны иногороднего бизнеса. Реализация подобных региональных проектов – абсолютно тупиковое направление с точки зрения получения научных результатов, однако она позволяет сохранить прежнее «лицо» советской науки.

  3. В отношении новых научных образований сохраняется практика грантового финансирования, более того, удельный вес денег, поступающих от российского правительства, увеличивается. Естественно, они по большей части оседают в Москве, где соответствующее «видение» и представляется федеральным чиновникам, которые отнюдь не решают проблемы «низового» инновационного развития. Но публикация этих результатов создает впечатление полнокровной дискуссии и реальной научной жизни.

Таким образом, несмотря на определенное признание (несмотря на периодические публичные славословия в адрес российской науки) существующего кризиса инноваций, отсутствие собственного научного задела и даже мер, способствующих его появлению, из общественного диалога полностью вытесняется тема реструктуризации науки и образования, выстраивания связей с основным получателем выгод – бизнесом. Это соответствует интересам администраторов вузов и НИИ (последние, даже не получая финансирования и заказов, вполне обеспечивают себе достойный доход, сдавая помещения в аренду). Интересам работников правительственных структур это соответствует лишь отчасти: они испытывают определенное политическое давление, связанное с постоянным ухудшением состояния курируемой ими сферы. С другой стороны, для чиновников от образования есть определенная возможность при ликвидации того или иного образовательного учреждения поучаствовать в процессе распоряжения объектами недвижимости (а на региональном уровне – финансовыми потоками и материальными ресурсами «наукоградов» и ОЭЗ). В результате сохраняется ухудшающийся статус-кво, позволяющий получать политическую ренту участникам. Когда эта ситуация станет очевидной для общества в целом и слово «ученый» окончательно превратится в синоним нецензурной брани – вопрос открытый, так что указанный статус-кво может сохраняться еще очень долго.


3. Личное самоопределение


Проект создания лаборатории, направленной на изучение проблем социальной и инженерной инфраструктуры российских городов, начал реализовываться в 1998 году практически на «пустом месте», без финансирования, усилиями одного профессора. Последний не являлся членом ученых советов по защите диссертаций и обладал крайне слабыми возможностями лоббирования собственных проектов. Привлечение молодых людей к выполнению проектов начиналось с дипломного проектирования. В дальнейшем в качестве «платы» молодым людям выступало получение ими ученой степени (при этом больше половины дипломников предпочло продолжению научных занятий переход в бизнес-структуры). За истекший период было подготовлено 7 кандидатов наук, при этом защиты проходили в ИЭ РАН, МЭСИ, ОмГУ, АлтГУ, РПГУ им. Герцена (СПб), СПбГУЭФ. Из семи работ пять было выполнено собственно в русле работы лаборатории, при этом они включали «полный цикл» исследования – построения гипотез, сбор первичной статистики, уточнение гипотез и т.д. Области исследований:

  • экономика здравоохранения (крах перехода к страховой медицине);

  • экономика ЖКХ;

  • экономика жилищного и гражданского строительства;

  • экономика среднего и высшего образования;

  • реформа энергетики.

Следует отметить, что в двух случаях удалось получить небольшие гранты на поддержку исследования (от РГНФ и МОНФ), при этом гранты были получены на общем конкурсе. Несмотря на признание высокого качества работ грантодателями (что выразилось и на итоговых семинарах-конференциях, и во внимании к полученным результатам калужского независимого СМИ), повторное обращение в эти фонды за продолжением финансирования работ закончилось вполне предсказуемой неудачей.

По результатам исследований была выпущена коллективная монография «Города и реформы», высоко оцененная отдельными экспертами. Был запущен сайт лаборатории, пользующийся высокой посещаемостью.

В то же время все эти работы осуществлялись при помощи энтузиазма руководителя и молодых сотрудников лаборатории. В отдельных случаях имело место привлечение финансовых средств из других проектов. Во-первых, из учебного процесса (администрация института заинтересована в защитах преподавателей), во-вторых, из московского аутсорсинга НИР. В последнем случае финансовые средства возникали и как результат сотрудничества руководителя лаборатории с московским коллегой, так и как субподрядный заказ от бывшего ученика, сделавшего успешную бизнес-карьеру.

В настоящее время двое из молодых ученых переехали работать в Москву, двое других, формально оставаясь в лаборатории и преподавая в институте, занимаются частным бизнесом, руководитель и один сотрудник – кандидат наук занимаются консалтингом, поддержкой сайта и подготовкой проектов. Ни одна заявка (предложение) на осуществление НИР от лаборатории после 2004 года не была поддержана.

Представляется, что это – естественный и закономерный результат общего состояния спроса на «низовые» научные исследования.



Вернуться в раздел Кладбище проектов

 © Лаборатория экономического анализа. При использовании материалов ссылка на ЛЭА обязательна.