Аудиторские и
консультационные услуги
Аудиторские услуги
Консультирование предприятий
Консультирование органов власти
Образовательные
программы
Переподготовка муниципальных служащих
Система дистанционного образования
Бизнес-семинары
Муниципальные
исследования
Экономика жилищно-
коммунального хозяйства
Экономика здравоохранения
и образования
Экономика средств
массовой информации
Междисциплинарные исследования
 

Города и реформы
Города и реформы


Города как системы

Общественная коммуникация (PR) в городе

Тезис М. Вебера о том, что город имеет свой собственный рынок, ухватывает специфику организации общественных коммуникаций в городе по сравнению с любым другим типом социального пространства. Только рынок при этом надо понимать не только как совокупность актов купли продажи и совокупность участников этих актов, а в его буквальном значении - как городскую торговую площадь. Формально на эту площадь люди собирались для того, чтобы что-то продать или купить (т.е. по хозяйственным мотивам), а фактически на рынке они продуцировали общественное мнение обо всём - от погоды до числа любовниц у городского правителя, причем тематика этой коммуникации далеко не всегда обуславливалась экономическими интересами её участников - нередко им просто хотелось потрепаться. Присутствие горожан в одном месте и спонтанность самой коммуникации делали её неконтролируемой государством, сословными и конфессиональными структурами и т.п. Прервать её можно было, только остановив хозяйственную жизнь города, что было равносильно его смерти.

Таким образом, городская рыночная площадь - первый плацдарм не только экономической, но и общественной свободы. Из рыночной площади выросла и свобода политическая: достаточно вспомнить всю условность различения между торговой площадью и площадью народного собрания в античных полисах. Именно рыночная площадь оказывается зародышем структур непосредственного городского самоуправления - и в плане организационном, и в плане проявления актуальных вопросов.

В дальнейшем развитие городских рыночных площадей и представленных на них сообществ пошло разными путями на Востоке и на Западе. Восточный базар оказался единственной коммуникативной структурой восточного города, неподконтрольной государству и мечети. Неотчленённость общественно-политической коммуникации от экономической в условиях базара была единственной формой защиты свободы этой общественно-политической коммуникации от посягательств государства и мечети. Базар стал формой самоорганизации горожан помимо государственных и религиозных форм их внешней организации - и в этом смысле оказался функциональным аналогом городского самоуправления. Понятно, что он не осуществлял текущего управления городом, но он давал горожанам шанс самоорганизации для защиты от посягательств на их интересы. Достаточно вспомнить роль тегеранского базара и тегеранских "базари" в свержении шаха и вообще в исламской революции в Иране - особенно в её нерелигиозных аспектах. При этом на восточном базаре торговцы, покупатели, артисты, сплетники, воры, нищие и т.п. продолжают выступать друг по отношению к другу как свободные участники коммуникации, а не как кооперанты производственного процесса, связанные трудовой дисциплиной. И в этом смысле базар и по сей день заменяет собой представительские органы, выборы, общественные организации, СМИ и т.п.

Для западных же городов характерно постепенное отслоение форм организации общественно-политической коммуникации от экономической, оказавшееся возможным благодаря тому, что западные города имели гарантии, ограничивавшие вмешательство государства и церкви в городскую жизнь. Постепенно формируются представительские структуры городского самоуправления и процедуры их выборов (в т.ч. и корпоративные структуры - прототипы общественных организаций и партий, действующих на городском уровне). Один из аспектов институционализации городского самоуправления - формирование в массовом сознании представлений о том, что город есть особая сущность, отличная от государства, сельской местности (точнее, того, что в немецком принято называть Land, а в английском - country), церкви, сословия, семьи и т.п., и управлять ею надо по-особому. Это существенно отличалось от России XIV -XVIII вв., где города как формы поселения существовали, а понятия “город” как способа выделения и отграничения особой хозяйственной, общественной, политической и юридической сущности не было.

Восемнадцатый век знаменуется появлением городских газет как специфических форм коммуникации горожан между собой, отличных от непосредственных собраний горожан на рынке, митинге или органе городского самоуправления. Затем, с развитием транспорта и связи, из городских (по охвату) газет вырастут общенациональные, но механизм обсуждения городских проблем через СМИ будет уже сформирован.

До поры до времени институты городского самоуправления, общественных организаций и городских СМИ подкреплялись структурой непосредственной коммуникации горожан на городском рынке, но постепенно усложнялись, встраивались в функционально аналогичные общенациональные структуры и утрачивали необходимость непосредственной опоры на городской рынок. Тем не менее, западный капиталистический город - это наличие автономного коммуникативного пространства, хозяйственным эквивалентом которого является внутренний рынок города, на сей раз уже не как торговая площадь, а как совокупность актов купли-продажи и их участников.

Напротив, социалистический город формируется как город без рынка и квазирыночных общественно-политических структур - как внутри, так и вовне. Жители социалистического города связаны друг с другом, прежде всего, отношениями производственной кооперации. Все прочие отношения рассматриваются как не самодостаточные, а лишь обеспечивающие полноценное участие рабочей силы в производственном процессе. Участники производственных отношений заведомо не свободны друг по отношению к другу, а обусловлены занимаемыми функциональными местами. Поэтому в условиях социалистического города-производства невозможно обсуждение интересов и целей горожан друг по отношению к другу. Эти цели и интересы принудительно заданы извне, и секретарь парткома по отношению к ним столь же не свободен, как и подсобный рабочий или санитарка. Свобода в таком городе возможна лишь как свобода выбора наиболее приемлемых функциональных мест из числа незанятых, и в этом отношении каждый нижестоящий член иерархии свободнее вышестоящего - последнему уже есть, что терять. Главное в таком положении - это то, что такая форма личной свободы полностью исключает свободу ассоциаций. Поэтому единственная тема, доступная для коммуникации в социалистическом городе, это тема “Как улучшить производственный процесс?”.

Организация коммуникации в капиталистическом городе предполагает заведомую тематизированность города в глазах коммуникантов (тематизация уже осуществлена исторически). Тогда как социалистический город исключает самотематизацию и не тематизируется извне (кроме тематизации в профессиональном сообществе архитекторов и градостроителей, которая жёстко локализована за счёт своего специфического характера и потому не оказывает воздействия на другие профессиональные и социальные группы). Это различие оформляется в принципиально разных способах организации того пространства, в котором действуют городские СМИ. В социалистическом городе пространство деятельности СМИ есть пространство информирования, т.е. доведения до населения (рабочей силы) приказов, ориентировок, призывов и т.п. со стороны городского руководства и руководства предприятий. Оно осуществляется для усиления мотивации участия населения в производственном процессе и ориентации этого населения на задачи текущего момента. Задача обратной связи в СМИ при этом не ставится не только как задача отражения картины жизни города и выявления отношения горожан к этой жизни, но и даже как задача выявления отношения горожан к производственным задачам текущего момента (выявлением этого отношения занимаются совсем другие органы и другими методами). Так называемые “письма трудящихся” в газету - это не обратная связь в управленческом смысле, а просто особая форма мотивационного воздействия. Аналогичные функции выполняли и материалы, вскрывающие “отдельные недостатки” - припугнуть одних, чтобы не зарывались в присвоении благ в объёмах больших, чем положено в соответствии с занимаемым в иерархии местом, и успокоить других, показав им, что общественность и государство “бдят” в борьбе с “расхитителями социалистической собственности” и т.п. Огромное количество согласований и редакционных правок позволяло функционально адаптировать для нужд системы либо отсечь любой материал вне зависимости от субъективных намерений конкретного журналиста, который его готовил. Понятно, что основной тематической единицей в структуре информирования была производственная единица: труженик, бригада, цех, завод и т.п. Но никак не город. Город, в лучшем случае, тематизировался как то, чему отдают свой труд отдельные категории трудящихся - дворники, работники службы озеленения, водители общественного транспорта и т.п. Но чаще всего город вообще не тематизировался.

Характерно, что в такой системе средство массовой информации не может быть организовано как коммерческое предприятие - оно выступает как подразделение производственной структуры, связанное с другими подразделениями жёсткими кооперативными, а не коммерческими отношениями. Это приводило к изданию большого количества так называемых заводских "малотиражек".

В рамках капиталистического города СМИ выступают как универсальные экраны, через которые организуется коммуникация между членами городского сообщества. Организация такого экрана строится по принципам коммерческого предприятия, извлекающего прибыль одновременно по двум каналам: за счёт того, что каждый желающий может спроецировать на этот экран то, что считает нужным; и за счёт того, что все желающие могут увидеть, а что там проецируется на эти экраны. Причём без активного задействования второго из этих каналов СМИ не может быть коммерчески состоятельным: падение читательской/зрительской аудитории моментально отражается и на размещении в нём рекламных материалов в самом широком смысле слова “реклама”. Когда говорят о независимости СМИ в такой коммуникативной структуре, имеют ввиду как раз эту их зависимость от большого количества разных источников дохода, по отношению к каждому из которых в отдельности руководство СМИ - коммерческого предприятия обладает достаточно высокой степенью свободы. И коммерческий успех обеспечивается именно грамотной игрой на большом числе этих маленьких свобод. Это означает, что СМИ как коммуникативный экран не может выступать как средство политического предприятия в том смысле, как это понятие обсуждал М. Вебер. СМИ в капиталистическом городе не может выступать как “чистое” средство политического влияния. Если оно выступает в качестве такового, это ослабляет его зависимость от читателей/зрителей (и одновременно ослабляет политическое влияние данного СМИ на читателей/зрителей) и ведёт одновременно к политическому и коммерческому провалу. Поэтому проведение политической линии через коммуникативный экран допустимо лишь постольку, поскольку не препятствует коммерческому успеху. И позиция “проправительственного” СМИ не может рассматриваться как полностью тождественная позиции представляемого им “правительства” (не важно - общенационального, регионального, городского…) в сколько-нибудь долговременной перспективе. В этом смысле любые СМИ - потенциально оппозиционные по каким-то вопросам в каких-то ситуациях, поскольку они не могут выступать в качестве “приводных ремней” в кооперативных системах.

Такой тип организации коммуникации позволяет точно определить функциональную роль коммуникативных экранов как с точки зрения управленца, так и с точки зрения политика. Управленческая функция СМИ - быть зеркалом, отражающим проблемы и задачи, которые считают наиболее актуальными участники городской коммуникации. Политическая функция СМИ - быть зеркалом политических позиций, отражающим их конфигурацию. При этом сама по себе актуализация позиционной раскладки может быть невыгодной для носителей определённых политических позиций, что заставляет их искать способы неявного давления на некоторые СМИ. Как уже отмечалось выше, в условиях капиталистического города позиции городских менеджеров и городских политиков зачастую занимают одни и те же люди, что приводит к противоречивости их линии поведения по отношению к СМИ: управленец заинтересован в максимальной полноте и ясности отражаемой картины, политик - в прямо противоположном.

Необходимо особо остановиться на “продажности” СМИ в такой коммуникативной системе. Организация деятельности СМИ на коммерческих началах неизбежно приводит к построению каждого коммуникативного экрана по принципу кривого зеркала. Но эта кривизна, требуемая рекламодателем (в т.ч. и политическим) ограничивается тем, что, по мнению руководства СМИ, хочет увидеть на экране читатель/зритель. Кроме того, постоянные квалифицированные участники городской коммуникации знают, какое зеркало в какую сторону "кривит", и в состоянии реконструировать происходящее за счёт работы с разными экранами. Независимость коммуникативной системы в целом от различных форм давления на неё оказывается значительно выше независимости каждого отдельно взятого СМИ. Что до неквалифицированных коммуникантов, работающих с ограниченным количеством экранов, то они действительно подвергаются манипуляциям, наслаждаясь при этом осознанием собственной свободы.

Трансформация социалистических СМИ, начавшаяся в эпоху демократизации и гласности и завершившаяся, в основном, в середине 90-х годов, на первый взгляд представляет наиболее резкую и наиболее удачную попытку перехода от социалистического типа коммуникативной инфраструктуры к капиталистическому, в том числе и на уровне города. Однако это впечатление обманчиво. Уже сейчас можно утверждать, что в российских городах, за исключением самых крупных, мы столкнулись с реставрацией организации коммуникации в советском городе и превращением СМИ в “приводные ремни” городских администраций, отягощённые и замаскированные наиболее примитивными формами коммерческой рекламы. Почему так произошло?

Во-первых, сам процесс демократизации и вестернизации советских СМИ на рубеже 90-х, сопровождавшийся бешеным ростом тиражей газет и журналов и популярности ряда телепередач, происходил за счёт эксплуатации тем общероссийского уровня, в лучшем случае с переинтерпретацией этих тем на местном материале, и не сопровождался тематизацией города. Более того, резкая актуализация общероссийских тем и политической борьбы по ним фактически уничтожила те фрагменты информационного поля, которые не могли быть интерпретированы через “борьбу коммунистов и демократов”, т.е. все специфические вопросы жизни средних и мелких провинциальных городов: об этом никто не хотел ни читать, ни писать.

Во-вторых, резкое вздорожание услуг связи в первой половине 90-х при одновременном падении платёжеспособного спроса населения привело к ориентации газет на тех, кто готов платить за размещение материалов, а не за их чтение. Если учесть, что рынок коммерческой рекламы в средних и мелких городах был крайне узок и добавить к этому августовский дефолт, который буквально смёл нарождавшиеся структуры этого рынка, то становится понятно, что руководители провинциальных газет могли ориентироваться лишь на тех, кто готов был платить за размещение материалов, обеспечивающих политическое влияние. В городах ниже уровня областных центров существует, как правило, лишь одна группировка, достаточно платёжеспособная для проведения своего политического влияния через СМИ - та, что стоит у власти. И своё влияние в СМИ она оплачивает не из своего кармана, а через бюджет - либо за счёт прямого содержания газет (на уровне “районок” это сплошь и рядом), либо за счёт более узкой и тематической подкормки. Прессу, способную быть оппозиционной, в таких условиях можно было содержать лишь за счёт внешней "подкормки" - если какая-то бизнес-группа пытается усилить своё влияние в городе или регионе, имея внешнюю поддержку, в т. ч. и финансовую. Местное телевидение же оказывалось просто слишком дорогой и слишком административно контролируемой игрушкой и попало под полный контроль местных правящих кланов уже году к 1994. Правда, до поры до времени ситуация оживлялась борьбой между губернаторами и мэрами областных центров, и, соответственно, взаимным “мочением” СМИ, контролируемых губернаторами и мэрами. Но в последние годы ситуация и здесь развивается в сторону взаимовыгодного симбиоза.

В-третьих, персональный состав бизнес-административных групп, контролирующих местные СМИ, состоит, в основном, из людей советской закалки, которые полагают, что СМИ должны информировать население о тех людях, которые платят СМИ (пусть даже не лично, а через местные бюджеты). Здесь дело даже не в том, о ком должны идти публикации, сколько о том, что СМИ должны работать в логике чистого информирования, а не полемики (попробуйте найти полемику в российских провинциальных СМИ, если только она не диктуется прямым предвыборным столкновением местных влиятельных групп).

Наконец, в-четвёртых, низкий уровень оплаты труда журналистов в провинциальных СМИ в сочетании с властным давлением на них сделал это место работы малопривлекательным для более или менее талантливых людей, обладающих чувством собственного достоинства. Они либо уезжали в большие города, где было больше свободы, либо уходили в другие сферы деятельности. В результате уровень провинциальной журналистики катастрофически упал: в ней стали доминировать люди, ориентированные на отработку политического заказа в его наиболее примитивных формах.

В последнее время широкую известность приобрёл тезис В. Глазычева о том, что в России элементы гражданского общества жизнеспособны лишь в университетских городах с населением более полумиллиона человек. Похоже, что Глазычев точно ухватил тот порог, ниже которого коммуникативная инфраструктура гражданского общества в российских условиях нежизнеспособна. В более мелких городах СМИ работают в жанре социалистического реализма, который, как известно, есть способ восхваления начальства в формах, доступных его пониманию.

Как уже отмечалось выше, организация жизни советского города по производственному принципу исключает свободу ассоциаций. И общественных организаций горожан по поводу своих городов никогда не существовало. Существовали территориальные (в т.ч. и городские) отделения общесоюзных общественных организаций, которые не были связаны с соответствующими городами ничем, кроме факта нахождения на территории этих городов. Эти отделения использовались для решения производственных, а не специфически городских задач. А сами организации не были свободными ассоциациями в западном смысле. Смысл их существования в рамках режимов большевистского типа был задан между основными позициями, определившимися в ходе дискуссии о профсоюзах, проходившей в ВКП(б) в начале 1921 года: от “приводных ремней” более откровенного и прямолинейного Троцкого до “школы коммунизма” более осторожного Ленина, уделявшего большее внимание идеологическому манипулированию, а также подбору и подготовке кадров. На последний аспект стоит обратить особое внимание: актив общественных организаций рассматривался соответствующими партийными органами в качестве своего кадрового резерва. Знание об этом и надежда попасть через работу в общественных организациях в партийные кадры, а затем и в номенклатуру были основными факторами, стимулировавшими активность функционеров этих организаций - от профсоюзов и комсомола до общества охотников и рыболовов. И такой тип ориентации активистов общественных организаций России остался весьма распространённым (хотя и не единственным) в постсоветское время.

Основных отличий ситуации с ассоциациями в капиталистическом городе от описанной выше два. Первое из них - типологическое отличие западного общества (с его возможностью самоорганизации граждан для представления и защиты совместных интересов) от советского общества, допускавшего только внешнюю организацию граждан (что не исключало стимулирования интереса отдельных граждан к членству в оргструктурах вне зависимости от того, работа по поводу каких интересов этими оргструктурами декларировалась). Иначе говоря, если в советской модели ключевым был сам факт существования оргструктуры и персонального участия в ней, то в западной модели наряду с самим существованием организации (что чрезвычайно значимо в любом бюрократизирующемся обществе, в т.ч. и западном) сохраняет свою значимость и ответ на вопрос о том, для чего эта организация существует (т.е. что она делает).

Второе отличие связано с существованием у горожан капиталистических городов интересов по поводу своих городов и неизбежностью группового и организационного оформления этих интересов. Корпоративные структуры средневекового города организационно оформили эту функцию - но с одним существенным отличием от нынешних ассоциаций. В средневековом городе список интересов и список тех, кто мог эти интересы защищать через своё участие в цехах, гильдиях и других корпорациях, был закрытым. Это, с одной стороны, отсекало от возможности легально защищать свои интересы (и участвовать в городском самоуправлении) всех тех, кто не входил в корпорации, а с другой стороны, стимулировало аутсайдеров к попаданию в существующие корпоративные структуры либо к созданию новых корпораций и борьбе за признание их статуса со стороны уже существующих корпораций. Демократизация городского самоуправления в 19 - 20 веках (и, в частности, распространение на него всеобщего избирательного права, случившееся, кстати, позже, чем переход ко всеобщему избирательному праву на общенациональных выборах) привела к утрате городскими корпорациями и их преемниками в лице ассоциаций других типов привилегированного положения в политическом представительстве таких интересов, но не в работе по формулированию и актуализации этих интересов. С другой стороны, “свобода союзов” допустила к легальному формулированию и актуализации своих интересов через создание ассоциаций и социальных аутсайдеров и серьёзно облегчила возможность экспансии чужаков в коммуникативное пространство уже сложившихся городов.

Таким образом, в капиталистическом городе свободные ассоциации представляют собой социально-организационную инфраструктуру именно городского самоуправления (если понимать его в духе концепций партиципационной демократии, не сводящей самоуправление к политическому представительству и участию в формировании городской администрации). Если свобода СМИ (при грамотном её использовании) даёт возможность для актуализации, в принципе, любых интересов и выстраивания общественной коммуникации по их поводу, то свобода ассоциаций даёт возможность для быстрой мобилизации ресурсов, необходимых для актуализации и отстаивания этих интересов. В результате СМИ и городские ассоциации формируют ситуативную структуру города как коммуникативного плацдарма.

Демократизация на рубеже 80-х - 90-х годов в Советском Союзе породила огромное количество новых общественных организаций, созданных снизу, на энтузиазме, и на первый взгляд очень похожих на ассоциации западного типа. Действительно, сходство есть, но не в той части, которая касается участия этих организаций в жизни постсоветских городов и их влияния на эту жизнь. Нетематизированность города в общественной коммуникации вела к тому, что инициативные группы, создававшие новые организации, не работали на специфически городских интересах и темах. Новые акторы общественной коммуникации позиционировали себя на старых коммуникативных плацдармах, и города как специфический относительно обособленный тип коммуникативного плацдарма в новой России так и не появились, если только конкретный город не был сакральной точкой в структуре культурно-политической коммуникации всей страны (Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург…). Новые общественные организации были такими же местными филиалами общероссийских структур, как местные комсомольские и профсоюзные организации в советские времена.

Ситуация стала меняться лишь после того, как в середине 90-х годов произошёл спад общественной активности, и появившиеся в предыдущий период новые организации лишились подпитки снизу. Для многих из этих организаций (точнее, для их актива, занимавшего в оргструктурах те места, которые дают престиж, а иногда и зарплату) встал вопрос: “Как жить дальше?”. Учитывая, что значительная часть актива этих организаций сложилась либо в советской системе, либо на лобовом противостоянии ей, одним из самых распространённых вариантов ответа оказался традиционный: “Стать чьим-либо кадровым резервом”. В том числе и кадровым резервом городских администраций. Конечно, вариант не самый перспективный, если учесть положение муниципальных органов в иерархии власти постсоветской России. Зато эти самые муниципальные органы всегда под рукой, надо только правильно выстроить с ними отношения (последнее весьма сложно, поскольку нынешние муниципальные структуры ориентированы на совсем иные источники кадрового пополнения). Такие общественные организации сами предлагают себя городским администрациям в качестве их “приводных ремней”. Нельзя сказать, что это предложение вызывает большой ответный спрос: организации-то городские, но не горожанские. Тем не менее, такие организации оказываются вторым (после муниципалитетов) актором, осуществляющим тематизацию конкретных городов в современной России. Как у них это получается - вопрос другой. Складывающиеся организации и их ориентации очень похожи на советские. Но советская система обладала целостностью. А здесь мы имеем дело со множеством её обособленных осколков, которые не могут восстановить её целостность хотя бы потому, что ресурсов для прокормления всего этого вкупе уже недостаточно.

Рассматривая город как особую форму общественной коммуникации, необходимо особо остановиться на вопросе о городских элитах. Это связано с тем, что такой критерий элитарности, как заслуги, связан с признанием этих заслуг, то есть имеет коммуникативную природу. Именно признание заслуг, значимости, влияния, авторитета одной группы со стороны других групп позволяет этой группе влиять на мнение других групп по социально значимым вопросам. Альтиметрический критерий, т.е. место социальной группы во властной иерархии и степень и характер её включённости в процесс принятия решений, как самостоятельный критерий для данного аспекта анализа города интереса не представляет. Но этот критерий участвует в формировании критерия заслуги. “Низы” при формировании своего мнения сильно оглядываются на мнения не любых вышестоящих групп, а только тех, которые имеют высокий статус в наиболее актуализированных иерархиях. А эта актуализация складывается и воспроизводится тоже в коммуникативных структурах. Если учесть типологически разную организацию коммуникации в советском и капиталистическом городе, это означает, что в них должны быть не только разные элитные группы, но и разный механизм влияния этих групп.

Капиталистический город в коммуникативном плане представляет собой двойственное образование. С одной стороны, это относительно обособленный коммуникативный плацдарм со своими каналами коммуникации, темами, участниками, содержанием и т.п. В рамках этого плацдарма и происходит формирование механизмов влияния одних групп на другие, а также открытое столкновение претендентов на это влияние между собой. То есть здесь формируется собственно городская элита - городская по объёму и механизмам своего влияния. И статус любой элитной группы этого типа может быть укреплён либо разрушен только в результате действий самой этой группы либо её конкурентов именно на этом, городском плацдарме.

С другой стороны, капиталистический город пронизан каналами политической, экономической, религиозной, художественной и т.п. коммуникации надгородского уровня. В рамках этих коммуникативных структур тоже формируются элитные группы, оказывающие большое влияние на городское сообщество или его отдельные сегменты. Но основания этого влияния находятся вне городской коммуникации, а потому происходящим на городском коммуникативном плацдарме разрушены быть не могут. В то же время эти элитные группы способны занимать позицию по актуальным для города вопросам и оказывать влияние на исход столкновений, происходящих на городском плацдарме.

Эти два типа элитных групп не зависят друг от друга по источникам своего влияния, но их интересы могут сильно пересекаться друг с другом, а потому они вынуждены договариваться между собой. В то же время положение внегородских, но живущих в городе и влияющих на город элитных групп оказывается более стабильным, чем положение собственно городских элитных групп - просто потому, что первые включены в более крупные и более инерционные коммуникативные системы, нежели вторые. В свою очередь, для вторых вхождение во внешние коммуникативные системы и укрепление своего влияния в них и через них является средством стабилизации своего влияния в городе. А потому стратегии таких групп являются не чисто внутригородскими, но и нацеленными на конвертацию внутригородского влияния во внешнее. При этом экспансия для них может преследовать внутригородские цели.

Советский город обособленным коммуникативным плацдармом не является, и специфически внутригородских элитных групп по критерию заслуги там нет и не может быть. Внутригородская элита существует только как административно назначенная, т.е. принудительно прикреплённая к городу, а не генетически связанная с ним. Это предопределяет коммуникативную стратегию таких групп: они добиваются признания своих заслуг не среди горожан, а среди тех, кто назначает. Понятно, что под заслугами при этом понимается совсем не то, что будут считать таковыми рядовые горожане.

Если внутригородских элит по заслугам в советском городе вообще нет, то роль элит, опирающихся на внегородские структуры коммуникации, наоборот, гипертрофированна. Причём это - элиты, связанные с производственными процессами, т.е. те, кто осуществляет руководство производством промышленной продукции, научных знаний, рекреативных услуг и т.п. - в зависимости от того, производственным узлом какого типа является конкретный советский город. Это обусловлено недоразвитостью в обществах советского типа любых коммуникаций, не связанных непосредственно с обслуживанием производства. Для производственных элит, доминирующих в советских городах, характерно отношение к своим городам не как к месту жизни, а как к месту решения каких-либо задач, непосредственно не связанных ни с городом, ни с той территорией, на которой этот город стоит. Способ существования элит производственного типа вообще экстерриториален 1. В свою очередь, построение советских городов как производственных узлов означает, что статус производственных элитных групп внутри города не может быть поколеблен изнутри даже в том случае, когда во внешней коммуникативной системе те отношения, на которых данная группа добивается признания своей элитарности, переживают кризис. То есть общий кризис отрасли, доминирующий в производстве данного города, не является основанием для утраты статуса городской элиты той группой, которая стоит во главе градообразующих предприятий. Для того, чтобы такая утрата произошла, необходимо, чтобы тема данного производства была деактуализирована в городской коммуникации другими элитными группами или претендентами на этот статус. Назначаемые элитные группы этого не могут сделать в силу специфики своих интересов (фактической зависимости от отраслевых элит) и ограниченности своего влияния. А других групп, обладающих достаточными заслугами, влиянием и ресурсами, просто нет. В свою очередь, воспроизводимая тематическая структура городской коммуникации такова, что практически исключает возможность “вброса” новых тем ещё и потому, что неэлитные группы не подготовлены к их восприятию своим предыдущим коммуникативным опытом. Иначе говоря, это означает, что, если город-производственный узел попадает в фазу (или ситуацию?) стагнации, а тем более, упадка, в нём некому взять на себя ответственность за разработку и осуществление новой стратегии развития, которая в корне меняла бы ориентиры. Это возможно лишь для многофункциональных городов (уже поэтому не вполне советских), причём не столько таких, которые имеют производство разных отраслей, сколько таких, которым в советской системе, кроме производственных функций, были назначены ещё и административные и культурно-символические. (Фактически это те самые города, в которых применительно к современной ситуации Глазычев считает возможным существование элементов гражданского общества. Но само гражданское общество в контексте идеологии развития должно пониматься как общество, способное к самостоятельному порождению новых элитных групп, берущих на себя ответственность за новые направления развития.) Сама растяжка интересов между элитами, отвечавшими за выполнение разных функций, создавала возможность конфликта между ними. Но в нормальном советском городе этот конфликт не был публичным, происходил в закрытой коммуникативной системе и разрешался арбитром, занимавшим заведомо надгородскую позицию.

Обвал хозяйственной системы в начале 90-х годов в полной мере обнажил специфику элит советского города и тех коммуникативных структур, на которых базировалось их влияние. Для городов, находящихся выше “порога Глазычева”, это обернулось не только обострением конфликта между разными элитными группами за передел сфер и рычагов влияния, но и опубличиванием этого конфликта (последнему весьма способствовала общая обстановка эпохи демократизации и гласности, заставлявшая искать публичной поддержки населения, а значит, добиваться признания своих заслуг перед городом). В свою очередь, это способствовало выстраиванию инфраструктуры внутригородской коммуникации и, в меньшей степени, тематизации самого города внутри этой коммуникации. Тем самым создавались и предпосылки для появления новых групп, претендующих на элитарность, и их борьбы за признание своих заслуг. Элита по заслугам оказывалась более открытой и разнородной по типам деятельности, культурным и политическим ориентациям. И там, где такая ситуация сможет пережить нынешнее “укрепление вертикали власти”, создаются хорошие условия для формирования внутренних механизмов городского развития. Хотя насколько эти механизмы окажутся адекватными нынешней ситуации и способными (по своей мощности) её преобразовать - вопрос открытый. Тем более, что новые элитные группы не только будут вести борьбу за влияние со старыми, но и будут заинтересованы в уничтожении (вытеснении либо размывании) тех неэлитных массовых слоёв, которые не признают заслуг данной элитной группы и рисуемых ею перспектив и, соответственно, не являются опорой её влияния. Понятно, что это будет очень болезненный социальный процесс.

Для городов, более простых в функциональном плане (и, как правило, меньших по размерам) этот обвал происходил при сохранении доминирующего положения административно назначенных и отраслевых элитных групп (как правило, весьма консолидированных между собой). Резкое сокращение ресурсной подпитки таких городов извне привело к тому, что эксплуатация вверенных этим элитам территорий стала для них едва ли не единственным источником средств к существованию. Это обернулось ростом коррупции как способа организации новых форм эксплуатации территорий и способа кооптации новых членов элитных групп - тех, кто был более адаптирован к новой ситуации и был в ней необходим для выполнения новых функций. Одновременно это вело к попыткам обеспечить себе монополию на неформальное влияние и формальные административные рычаги. Для этого следовало не только подавлять все группы, которые проявили себя как новые претенденты на элитарный статус (речь идёт, прежде всего, о провинциальных интеллектуалах и предпринимателях, не связанных с местной властью), но и вытаптывать любые ростки непонятного и подозрительного, а значит, потенциально опасного. Для осуществления подобных действий необходим полный контроль над коммуникативной инфраструктурой таких городов и её примитивизация, исключающая саму возможность обсуждения на её основе чьих-либо проектов и признания чьих-либо заслуг, кроме тех, кто уже стоит у кормила. Клановая стратегия поведения элит в таких городах приобретала тотальный характер 2. В подобных ситуациях единственно возможный тип конфликтов, который хотя бы частично требовал публичности и выстраивания коммуникативной инфраструктуры для их опубличивания - это попытка захвата города чужаками. Это касалось только городов, чья производственная структура сохранила какую-то ценность. Поэтому такие попытки сопровождались большим количеством шума, в том числе и в центральных СМИ. Но подобные столкновения происходили между однотипными элитными группами, и, вне зависимости от их исхода, после победы одной из сторон она демонтировала все неподконтрольные ей элементы коммуникативной инфраструктуры и обеспечивала себе господство над территорией. В лучшем случае, это вело к восстановлению города как производственного узла советского типа, хотя и включённого уже в иные (ещё более экстерриториальные) производственные структуры. В худшем (и куда более распространённом) - ускоряло упадок и деградацию. Впрочем, необходимо отметить, что именно в этом случае прежние экстерриториально ориентированные производственные и административные элиты были вынуждены хотя бы частично переориентировать себя территориально - в качестве удельных князей (кстати, всегда в большей или меньшей степени временщиков).

Вопрос о подготовке кадров как элементе коммуникативной инфраструктуры города, отвечающем за трансляцию социального опыта городской жизни из поколения в поколение, имеет два аспекта. Во-первых, это подготовка профессионалов, которым предстоит заниматься управлением городом в целом и отдельными аспектами городской жизни. Она и строится как нормальная подготовка профессионалов - специальности, вузы и факультеты, учебные планы, дипломы и т.п. Во-вторых, это подготовка к жизни в городе в качестве обычных горожан. В основном, она происходит за счёт передачи опыта в семьях и социализации подростков и молодёжи непосредственно в городской среде. Но рефлексия этого опыта, способность к его анализу ставится искусственно, в рамках общего образования (в противопоставлении общего образования профессиональному). Это делается на основе курсов истории, географии, литературы, социологии - при условии, что в них специально реконструируются и анализируются различные стороны городской жизни.

Тематизированность капиталистического города позволяет легко положить его в качестве объекта исследования и представить его и в виде научных знаний о городе, и в виде обобщения управленческого опыта. Затем эти знания и этот опыт упаковываются в виде соответствующих учебных курсов либо их разделов и монтируются в учебные программы по соответствующим специальностям. Именно так складывалась система подготовки профессионалов по управлению городом на Западе, ставшая важнейшим элементом воспроизводства корпоративной субкультуры городских управленцев и обеспечивающая целостность этой корпорации, несмотря на все различия школ и направлений внутри неё. (Насколько таким образом сформированные учебные курсы адекватны и достаточны - вопрос отдельный.) Кроме того, эти знания и этот опыт вставляются в общеобразовательные курсы, изучение которых не связано с профессиональной подготовкой, но готовит школьников и студентов быть квалифицированными горожанами.

Советские города, наоборот, не тематизированы ни для кого, кроме архитекторов - градостроителей. Для последних города тематизированы как продукт их производственной деятельности, а потому задача градостроителей, как и всяких других нормальных советских производственников - обеспечивать прирост городов (не рост, а именно прирост) - это принципиально не управленческая позиция, не допускающая постановки собственных целей. Что до специфики города как объекта управления - то она не выделялась, и, соответственно, никакая система подготовки кадров на её основе не строилась. Эта ситуация не изменилась и в настоящее время - в рамках специальности “государственное и муниципальное управление” муниципальное понимается не как специфически-городское, а как имеющее отношение к третьему сверху уровню властной иерархии после федерального и регионального.

Ещё более никак обстоит дело с подготовкой простых советских и постсоветских людей к жизни в городе. В школьном курсе географии урбанизация редуцирована до роста численности городского населения, в курсе истории проблемы истории городов не затрагиваются, можно сказать, вовсе, а из школьного курса литературы по идеологическим причинам исключили “Мать” М. Горького - единственное произведение, акцентирующее внимание на специфику жизни именно в городе - производственном узле. В обществознании тоже ничего не осталось даже от “стирания граней между городом и деревней”.

Аналогичная ситуация - и в вузовском образовании. Если в одном из самых популярных американских учебников социологии Нейла Смелзера 3 (переведён и дважды издавался в России за последние 7 лет) глава “Поселенческие общности и жизнь в крупных городах” занимает 30 страниц и входит в раздел “Основные составляющие общества” (!), то в наших учебниках мы ничего подобного не встретим.

Благодаря такому положению вещей в системах подготовки вопросы, связанные с городом и городской жизнью, остаются на периферии как массового, так и профессионального сознания россиян. И ситуация, когда “евреи есть, а вопроса нету”, продолжает усугубляться.


1 Экстерриториальность способа существования отраслевых элит, живущих в глобальных рамках, великолепно показал Владимир Каганский на примере Арзамаса-16 (В. Каганский. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М.: “Новое литературное обозрение”, 2001, с. 214-233). Элиты, живущие таким образом в советском и постсоветском пространствах, любой территориально ориентированный способ существования считают ущербным, а людей, живущих таким способом - “туземцами”. Для таких элит невозможно представить, что с “туземцами” при определённых условиях надо строить отношения как с равнозначными коммуникантами. Причём это в полной мере относится как к промышленной, так и к научной элите.

2 Понятно, что клановые стратегии поведения элитных групп преобладают и в городах выше “порога Глазычева”. Но там их эффективность ограничивается самой сложностью структуры того городского пространства, в котором они осуществляются. Эта сложность делает их недостаточными. Зато в более простой структуре они вполне адекватны и достаточны. Плата за это - утрата способности структуры к усложнению.

3 Н. Смелзер. Социология. - М.: “Феникс”, 1998.


Предыдущая часть   Вернуться к Содержанию книги   Следующая часть

 © Лаборатория экономического анализа. При использовании материалов ссылка на ЛЭА обязательна.