Аудиторские и
консультационные услуги
Аудиторские услуги
Консультирование предприятий
Консультирование органов власти
Образовательные
программы
Переподготовка муниципальных служащих
Система дистанционного образования
Бизнес-семинары
Муниципальные
исследования
Экономика жилищно-
коммунального хозяйства
Экономика здравоохранения
и образования
Экономика средств
массовой информации
Междисциплинарные исследования
 

Зрелость социальных институтов и специфика оснований теории общественного выбора
Ореховский П.А.

Зрелость социальных институтов и специфика оснований теории общественного выбора

Последнее десятилетие в России охарактеризовалось взрывным интересом к качеству институтов. Институты измеряют, оценивают; считают корреляции между степенью зрелости и уровнем душевого ВВП. Однако подобные оценки возможны только в рамках специфических допущений теории общественного выбора, которые, как правило, не обсуждаются.

В настоящей работе предпринимается попытка доказать, что теория общественного выбора использует те же представления об экономическом человеке, что и обычная микроэкономика. В силу этого она обладает теми же известными недостатками, что и неоклассическая парадигма.

Ключевые слова: институты, теория общественного выбора, микроэкономика, трансакционные издержки.

1. Постановка проблемы: измеримы ли институты?

Одним из «символов веры» экономистов является убежденность во взаимосвязях между институтами и экономическим ростом. Хорошие порядки поддерживают стимулы к производительному труду, последний приводит к росту и богатству. Это ставшее банальностью утверждение вызывает два вопроса: (a) какие порядки – и на каком основании следует признать хорошими? Можно ли измерить степень совершенства (зрелости) институтов? (b) каков характер связи между институтами и ростом? Можно ли утверждать, что рост зрелости институтов приведёт и к экономическому росту – и наоборот?

По-видимому, большая часть экономистов даёт на эти вопросы положительные ответы. Ярким российским примером является работа М.Э. Дмитриева, слайд из которой приводится ниже:

Рис. 1. Достигнутый уровень социально-экономических преобразований в Российской Федерации

Баллы, проставленные по оси ординат, получены путём опроса экспертов (главным образом, экспертов Европейского банка реконструкции и развития, но также и экспертов Центра стратегических разработок России), сама шкала предоставлена ЕБРР. Такой подход, по-видимому, можно считать общепринятым. Так, в большом эконометрическом исследовании конкурентоспособности, выполненном для Мирового экономического форума в Колумбийском университете, в основе измерений также лежат ответы экспертов и соответствующие шкалы.

Рис. 2. Российская Федерация – стадия развития

Россия превосходит сопоставляемые с ней экономики по размеру рынков, макроэкономической стабильности, эффективности работы рынка труда и вполне сопоставима по степени инновационности.

Получив оценку зрелости того или иного института в виде некоего балла, а заодно и общую оценку суммарной зрелости институтов, выведенную экспертами, собирая подобные оценки ежегодно, можно анализировать, как эти показатели меняются в зависимости от времени, и говорить об общем потенциале институциональных изменений. Как указывает, например, О.С. Сухарев: «Допустим, что > 1, тогда нужно принять два вероятных варианта – скорость изменений на отрезке [t1, t2] постоянна, то есть изменения происходят по линейному закону (этот вариант наименее вероятен), и скорость изменяется по нелинейному закону, что наиболее вероятно» 2.

Тем не менее такое понимание зрелости институтов входит в противоречие с представлением, что институт – это правило (или система правил), в соответствии с которым ведут себя те или иные социальные группы. Можно сколько угодно дифференцировать правила игры в шахматы по времени, однако от этого они не превращаются ни в шашки, ни в футбол. Тогда какой смысл вкладывается в эти измерения? 3

Давая свои оценки качеству институтов, эксперты явно или неявно сравнивают их с эталоном, своего рода «стандартом качества», в роли которого выступают развитые страны. Поэтому сама методика исследования обеспечивает прямую и сильную зависимость между качеством институтов и уровнем ВВП на душу населения.

Однако если рассматривать взаимосвязи измеренного «качества институтов» не с ВВП на душу населения, а с темпами экономического роста, то такой зависимости не обнаруживается. Страны «догоняющего развития» показывают более высокие темпы, но имеют относительно «плохие порядки». В результате желающие «выращивать институты» 4 оказываются в порочном кругу: они обосновывают необходимость институциональных преобразований требованием экономического роста, однако если высокие темпы роста наблюдаются и без реформ, то зачем менять «правила игры»? Такая логика приводит российских институциональных экономистов к закономерному выводу о том, что для улучшения качества институтов необходим экономический кризис – плохие порядки должны препятствовать дальнейшему росту.

Необходимо отметить определённую смену концепций в дискуссиях о российской экономической политике: от «реформ» и «выращивания институтов» отечественная элита перешла к обсуждению «модернизации». Впрочем, похоже, что разница между ними не больше, чем различия между приснопамятными «моделями хозрасчёта»: оказывается, у модернизации нет «заказчика» 5, и, чтобы общество всерьёз решило этим заняться, России опять-таки необходим кризис. В качестве альтернативы кризису предлагается вернуть гражданам уплачиваемые ими налоги с тем, чтобы они сами решали, оплачивать ли им деятельность чиновников 6, они откажутся платить, и государство вынуждено будет предпринимать реформы.

Представление о том, что бюрократия не правит, но оказывает «полезные услуги» населению, восходит ещё к К. Викселлю. В этом случае налоги – цена услуг общественного сектора. Если последние производятся не в полном объёме и недостаточного качества, то население вправе не платить налоги или поменять производителей услуг – госслужащих. Повышение эффективности государства – центральная задача модернизации России наряду с переходом к «инновационному пути развития», укрепление взаимосвязи между объёмом налоговых платежей с одной стороны, качеством и количеством услуг общественного сектора представляется центральным направлением современного реформирования (так же, как в СССР основной проблемой казалось укрепление аналогичных взаимосвязей между фондом оплаты труда, с одной стороны, и объёмом выпуска и качеством продукции – с другой. Отличие только в том, что последние взаимосвязи должны были «работать» на уровне предприятия, а не на уровне государства).

Если относиться к предлагаемым направлениям модернизации всерьёз, то нужно было бы рассмотреть и симметричную ситуацию. Предположим, общественный сектор в изучаемой стране оказывает услуги большего объёма и лучшего качества (по сравнению с другими странами), а налогоплательщики недоплачивают чиновникам. Тогда логично предположить, что производители услуг имеют право либо уменьшить качество и объём услуг, либо поменять население, скажем, заменив его на иммигрантов, и лишить прав гражданства прежних жителей (налогоплательщиков) рассматриваемой страны. Обмен так обмен, продавцы и покупатели должны обладать равными правами и обязанностями по отношению друг к другу.

Измерение институтов необходимо для мониторинга эффективности «работы государства», которое производит услуги в обмен на налоги. Такое представление является характерным для одного из ключевых направлений институционализма – теории общественного выбора. Последняя, в свою очередь, имеет весьма специфические основания, которые сильно сближают её с обычной микроэкономикой. Анализу этих оснований и посвящена главная часть данной работы.

2. Критика основных положений теории общественного выбора Дж. Бьюкенена и У. Таллока

Теорию общественного выбора можно свести к следующим положениям:

(a) методологический индивидуализм. Все люди хотят одного и того же: «Если признать, что стремление к максимизации богатства является научным объяснением поведения индивида, делающего выбор, а не целью экономической системы, то будет несложным проанализировать влияние различных институтов на поведение людей и прогнозировать его результаты. Индивид, который сегодня делает выбор между яблоками и апельсинами, завтра будет выбирать в кабине для голосования одного из двух политических деятелей, например, «кандидата А» или «кандидата В» 7.

Собственно, методологический индивидуализм – лишь иная формулировка гипотезы об однородности участников рыночного обмена. Каждый из участников последнего пытается максимизировать собственную полезность, исходя из системы своих собственных предпочтений, и более или менее игнорируя чужие желания.

Такая посылка, строго говоря, отрицает существование социальных групп, интересы которых выходили бы за пределы простой суммы интересов членов этих групп. Это подчёркивают и сами основоположники теории общественного выбора: «Для нас основной вклад немецких политических философов состоит в том, что они довели органическую концепцию до логического завершения. Отвергая эту концепцию, необходимо идти дальше простого отказа от её крайних вариантов. Мы должны отвергнуть и идею немецких философов о существовании «общей воли»… Поиски некоего «общественного интереса», не зависящего от конкретных интересов отдельных участников общественного выбора и находящегося вне их, подобны поискам священного Грааля» 8. Заодно Бьюкенен и Таллок отрицают отношения социальной вражды – антагонизм не может возникнуть в такой специфической «политической организации общества свободных людей». Отсюда логично вытекает вопрос о выборе правил, «расчёте согласия», которые бы позволили максимизировать богатство всех – и каждого.

Политический (да и социологический) анализ исходит из того, что интересы различных групп могут быть прямо противоположны: одни заинтересованы в прогрессивном налогообложении, другие – в «плоской шкале», одни требуют свободной продажи и возможности ношения оружия, другие – категорически против. Это не просто «различные предпочтения», это – различные цели и ценности. Социальные группы могут быть нейтральны по отношению к увеличению общего богатства, или стремиться к получению «ренты на стагнации» – в таком случае «рассчитать правила», которые совместили бы рост богатства с процветанием таких групп – невозможно. Наконец, группы объединяются не только суммой интересов её участников – внутри них формируются собственные правила поведения. В соответствии с этими правилами для достижения групповой цели (и, соответственно, лояльности группе) участники могут поступаться своими частными интересами – таким образом группа становится чем-то бОльшим, чем простая сумма интересов членов группы;

(b) концепция политического рынка. Бьюкенен и Таллок полагают, что «было признано, что не существует никаких реальных свидетельств того, будто люди на самом деле стремятся к власти над своими собратьями… политическая деятельность рассматривается как особая форма обмена, в идеальном случае в результате коллективных действий ожидается получение взаимных выгод всем сторонами подобно тому, как это и происходит на рынке. Следовательно, политические действия видятся исключительно как средство, с помощью которого может быть усилена «власть» всех участников, если мы определяем «власть» как способность распоряжаться вещами, желаемыми людьми» 9.

Рыночная экономика предполагает производство благ и удовлетворение потребностей посредством обмена. Политическая деятельность выступает здесь аналогом «производства» (ниже будет показано, что подход основоположников к анализу издержек такой деятельности делает их аналогом производственных затрат), а «власть» – это «специфический товар», который возникает в процессе данного производства. Политика рассматривается как кооперативная игра, в ходе которой участники увеличивают «количество власти», в отличие от «игры с нулевой суммой», в которой «количество власти» остаётся неизменным.

С точки зрения экономистов классической школы, части институционалистов – таких, как Р. Коуз и О. Уильямсон, а также социологов, здесь смешиваются понятия «власти» и «собственности». Под властью обычно понимаются отношения господства – подчинения 10. Такого рода отношения трудно характеризовать как «игру» (хотя если всё же пытаться это делать, то это скорее игра с нулевой суммой) 11. Власть может быть более или менее децентрализована, однако сама по себе она от этого не усиливается и не ослабевает – может усиливаться или ослабевать только власть одних субъектов (групп) за счёт других субъектов (групп). В свою очередь, под собственностью в самом общем виде понимаются отношения между людьми по поводу присвоения вещей (благ). Эти отношения распадаются на отдельные права, которые реализуются в процессе обмена и других хозяйственных операций – собственно, признаком того, что имеют место именно экономические, а не административные или, скажем, семейные отношения, и является переуступка какого-либо права собственности одним субъектом другому. Объём собственности, понимаемой как объём благ (имущества, ресурсов) может возрастать – в отличие от объёма власти. И рост объёма собственности действительно увеличивает «способность распоряжения вещами, желаемыми людьми».

Политическая деятельность, в свете этих традиционных взглядов, предполагает борьбу за перераспределение власти, сама по себе она не «производит» власть. Утверждение о том, что «нет никаких реальных свидетельств того, что люди на самом деле стремятся к власти над своими собратьями», конечно, свидетельствует о весьма специфическом взгляде на окружающий мир основоположников теории общественного выбора – однако это необходимая часть их концепции, основанной на «методологическом индивидуализме». Последний, естественно, отрицает само наличие «господства – подчинения» – общество свободных людей однородно, в нём нет статусов, между свободными людьми допускается только равенство (как между участниками торговли);

(c) издержки коллективных (социальных) действий. Для теории общественного выбора характерно специфическое представление об издержках на осуществление коллективных действий по созданию социальных институтов. Формы кривых таких издержек полностью совпадают с кривыми производственных издержек конкурентной фирмы. Последнее обстоятельство приводит к появлению понятия «оптимального большинства», которое соответствует понятию «оптимального размера» фирмы. Рассмотрим методологию построения кривых издержек социальных действий несколько подробнее.

Рис. 3. Кривая «внешних» издержек коллективных действий 12

Под внешними издержками основоположники понимают такие затраты, которые индивид ожидает понести в результате действий других лиц, над чьей деятельностью у него нет прямого контроля 13. Функция внешних издержек, однако, является убывающей: она «представляет собой отношение издержек, которые ожидает понести один индивид в результате действий других, к числу индивидов, которые должны прийти к согласию для того, чтобы группа приняла конечное политическое решение по поводу одного вида деятельности» 14. Таким образом, внешние издержки представляют собой полный аналог постоянных производственных затрат фирмы, которые снижаются по мере роста выпуска продукции. В данном случае внешние издержки, которые ожидает от противодействия общества один человек, равны объёму издержек, которые будет ожидать группа. Это логично вытекает из посылки об однородности участников рыночного «политического» процесса: если принимается новый закон (основоположники рассматривают принятие конституции), объём «политической работы» для убеждения оппонентов будет одинаков, независимо от того, проталкивает ли этот закон один человек или группа.

Второй вид издержек коллективных действий – те, «которые индивид ожидает понести в результате собственного участия в организованной деятельности» 15. Основоположники называют их «издержками принятия решений». Характер зависимости этих издержек от количества участников позволяет отождествить их со средними переменными издержками на производство единицы продукции при уровне загрузки мощностей свыше определенного минимального размера (другими словами, уровня выпуска, за которым удельные переменные издержки начинают расти). Чем больше количество участников группы, которые пытаются создать совместный проект решения (закона, конституции), тем больше будут затраты каждого из них на достижение общего согласия:

Рис. 4. Издержки принятия решений о коллективных действиях 16

Суммирование этих двух кривых даёт привычный U-образный вид кривой средних издержек, а заодно позволяет определить оптимальный размер группы (выпуска), при котором издержки на создание закона (единицы продукта) будут минимальны:

Рис. 5. Суммарные издержки коллективного действия

Таким образом, основоположники полагают, что ожидаемые средние издержки на совершение какого-либо коллективного действия сначала снижаются, достигают минимального размера при некоем «оптимальном» количестве участников, после чего начинают расти до достижения состояния единогласия. Такой подход кажется интуитивно понятным, если использовать «производственную аналогию», однако если рассматривать теорию общественного выбора как теорию, которая предполагает возможность верификации, то опоры на интуицию становится недостаточно.

Во-первых, возникает вопрос о природе рассматриваемых издержек: что, собственно, включается в их состав? Микроэкономический анализ выделяет производственные издержки, определяющие положение и форму кривой предложения, и издержки сбыта, определяющие положение и форму кривой спроса. Институциональный анализ в дополнение к этим затратам выделяет трансакционные издержки, связанные с заключением и исполнением контрактов. Можно ли отнести издержки «коллективного выбора» к трансакционным, как это делает сам Бьюкенен в более поздней работе? 17 Конституция – это общественный договор (социальный контракт) – значит ли это, что издержки общественного выбора представляют собой часть трансакционных издержек? Нет, не значит. Величина трансакционных издержек зависит от степени специализации активов, ограниченной рациональности и оппортунизма, но не от количества 18 участников контракта 19. Если говорить о «бухгалтерской» стороне вопроса, то к трансакционным издержкам можно отнести представительские, управленческие, страховые расходы, часть маркетинговых затрат, спонсорские взносы в те или иные фонды (в том числе и в предвыборные). Вряд ли эти издержки можно связать с деятельностью (противодействием) лиц, находящихся вне зоны контроля рыночного субъекта, – или с участием субъекта в политической жизни. Но тогда можно ли рассматривать выделенные основоположниками категории как категории издержек? Из того, что на общественный выбор люди затрачивают своё время, такой вывод не следует.

Во многих странах люди упорно занимаются физкультурой и спортом, затрачивая своё время. Означает ли это, что время, потраченное на эти занятия, следует рассматривать как издержки, в результате которых обеспечивается прирост человеческого (а следовательно и общественного) капитала? Нет, не означает.

Издержки – если говорить об экономической стороне дела – осуществляются в расчёте на получение дохода. Они должны покрываться доходом, в противном случае рыночный субъект потерпит банкротство – вместо прироста богатства он будет лишён имущества в счёт покрытия своих обязательств. В связи с этим издержки, которые выделяют в теории общественного выбора, – всего лишь метафора производственных затрат. В результате данных издержек не возникает продукта, который мог бы быть реализован покупателю. Банкротство здесь невозможно (как и в примере с занятиями спортом), а произведённый «продукт» требует специальных оценок экспертов и измерения институтов (своего рода «чемпионата», где победители демонстрируют своё здоровье).

Во-вторых, что значат эти формы кривых издержек общественного выбора? Если предположить, что N – разное количество участников для аналогичных ситуаций, в которых делается выбор, будет ли это означать, что издержки общественного выбора будут больше для большего N? Другими словами, для того чтобы принять конституцию и законы в стране с меньшим количеством населения, потребуются меньшие издержки, чем в стране с большим количеством населения? Нет, такое утверждение неверно. Тогда, может быть, это справедливо в отношении одной и той же страны при обсуждении и принятии разных законов, требующих участия разного количества участников политического процесса? Нет, это тоже неверно.

Если эти издержки нельзя измерить, а графики, иллюстрирующие их поведение, никак не соотносятся с реальным политическим процессом, то зачем понадобилось вводить данную категорию? Очевидно, для того, чтобы представить политический процесс как процесс «производства законов», – ведь производства не бывает без издержек. Кроме того, «издержки» требуют «расчёта», «компенсаций» – всего того, вокруг чего и строится логика «Расчёта согласия»;

(a) закон как общественный капитал. «Система законов, формализованы ли они на практике или нет, представляет из себя общественный капитал, отдача от которого повышается с течением времени… Характеристика закона как капитального блага очень важна и при его составлении на конституционной стадии, и при поддержании уже существующего закона. В той степени, в какой достижение соглашения о законе или об изменениях в нем сопряжено со значительными трансакционными издержками, выгоды от соглашения могут быть недостаточными для принятия формализованных правил, если ожидается, что они будут действовать только в течение короткого времени… Отношение между доходом на общественный капитал, каким является конституционно-правовая система, и временем таково, что непрерывный вечный поток дохода, если вдруг он прервался, может быть восстановлен только за период, превышающий горизонт планирования отдельного индивида. Поэтому эрозия общественного капитала – это мина замедленного действия, а не простое его «проедание». На практике общественный капитал может быть потерян навсегда, если он был однажды размыт. Восстановить его может оказаться просто невозможно, по крайней мере, на основании рациональных решений индивидов.

Если диагноз общества показывает, что индивиды, организованные группы и государство создают «общественные антиблага», всё сильнее нарушая традиционно почитаемые нормы поведения, а также формализованный и неформализованный законы, то тогда признание капитальных или инвестиционных характеристик разрушаемых «общественных благ» оказывает значительно более сильное корректирующее влияние на поведение, чем какая бы то ни было их трактовка как потребительских благ» 20. Таким образом, в процессе политической деятельности люди несут трансакционные издержки, результатом этой деятельности являются законы, которые можно рассматривать как долгосрочные активы (капитал). Здесь есть несколько непринципиальных отличий от традиционной микроэкономики. Во-первых, вводится понятие «общественных антиблаг», которые тоже могут возникать в результате общественного выбора. Если в случае традиционных частных антиблаг, таких, как алкоголь, наркотики, азартные игры, оружие, требуется внешнее государственное регулирование, то в ситуации общественных антиблаг по Бьюкенену достаточно понимания того, что законы – это активы, чтобы прекратить их разрушение. Мысль спорная – осознание того, что коррупция разрушает законы, пока мало помогает в борьбе с этим антиблагом. Во-вторых, в длительной перспективе доходы общества, приносимые «эксплуатацией закона», становятся больше в абсолютном выражении по сравнению с доходами, которые получены в первые годы после принятия закона. Это тоже спорно – и зависит от характера той деятельности, которая регулируется данным законом. В-третьих, смена законов, в отличие от смены оборудования фирмы, может привести не к росту дохода, а к «потере общественного капитала». Последнее тоже может быть предметом дискуссий – результаты реформ, отменяющих прежние законы и вводящие новые, могут оказать существенное положительное влияние на прирост ВВП по сравнению с продолжением эксплуатации старых «формализованных и неформализованных» правил.

Представление о законах как общественном капитале, который оказывается сродни дорогам и инженерной инфраструктуре, является красивой метафорой, но не может быть использовано в качестве аналитического инструмента, во всяком случае, в экономической теории. Опираясь на метафору, измерить стоимость капитала не представляется возможным.

Подводя итог данного анализа, можно констатировать, что теория общественного выбора является одним из направлений микроэкономики, но не институционализма. Рациональные индивиды 21, участвующие в политической деятельности, выбирают («производят») законы, предвидя последствия своих действий и оценивая выигрыш от того или иного правила, – всё это полностью согласуется с представлением об «экономическом человеке (субъекте)», максимизирующем свою полезность или прибыль (если речь идёт о фирме). Критика подобных представлений и неоклассической парадигмы в целом широко известна, здесь нет нужды её повторять. В то же время стоит согласиться с основоположниками, что человек не меняется от того, действует ли он на рынке, или заседает в парламенте. Но в рамках институционального анализа отсюда следуют полностью противоположные выводы: такой «человек политический», обладающий весьма ограниченной рациональностью и склонный к оппортунистическому поведению, будет применять «административный ресурс» для получения односторонних преимуществ над конкурентами, осуществлять гринмейл, фальсифицировать финансовую отчётность, спонсировать партии коммунистов, либералов и «центристов» одновременно… И делать ещё многое, что никак не укладываются в рамки неоклассической ортодоксии 22.

3. Заключительные замечания

Расчёты рейтингов институциональной зрелости различных стран основаны на неявной посылке о том, что институты можно представить в виде некоего редкого производственного актива, имеющего нулевую или близкую к нулю эластичность замены. Это не энергия – различные виды энергоресурсов сравнительно могут заменяться друг на друга в определённой пропорции, и не какое-либо редкое полезное «природное ископаемое» типа титана, никеля или золота – такого рода активы можно приобрести на внешнем рынке. По-видимому, в качестве аналога институтов с определёнными оговорками можно представить транспортные магистрали и линии связи: такие активы являются неперемещаемыми (неторгуемыми) из страны в страну, поэтому расчёты институциональной зрелости чем-то напоминают уровень «плотности транспортной сети». С другой стороны, для строительства дорог и линий связи требуются затраты, а их последующая эксплуатация приводит к внешним эффектам (как к положительным – росту деловой активности в транспортных узлах, так и к отрицательным – увеличению загрязнения окружающей среды, нарушению биоценозов). Справедливым кажется и увеличение отдачи по мере длительности эксплуатации такого рода инфраструктуры (при условии своевременных ремонтов и модернизации приборов, регулирующих движение или передачу сигналов связи).

Теория общественного выбора приравнивает законы к общественному капиталу, который создаётся с помощью трансакционных издержек. Последние, впрочем, носят не характер «трения» по Р. Коузу, затрудняя процесс обмена, но скорее характер «производства», являясь затратами по созданию (строительству, выращиванию) институтов.

Предположим, что институты действительно можно представить в качестве некоего редкого актива – и измерить его объём в неких физических или стоимостных единицах. Можно ли утверждать, что наличие такого актива («хороших порядков») обеспечивает экономический рост национальной экономики? Положительный ответ предполагает независимость национальных институциональных систем (что справедливо в отношении «транспортного аналога»). Возможно, в восемнадцатом, девятнадцатом и даже в первой половине двадцатого века такая независимость действительно наблюдалась, однако в последние полвека это не так. В качестве иллюстрации можно рассмотреть следующий кейс: что произойдёт с объёмом инвестиций и темпами экономического роста в России, а заодно и с транспарентностью, и с коррупцией, и с качеством российских институтов, если будут ликвидированы мировые оффшоры и понятие «банковской тайны» в Швейцарии? Что будет, если развитые страны потребуют документальных доказательств полной уплаты налогов российскими олигархами как предварительного условия покупки недвижимости и получения, например, британского гражданства?

Кроме независимости национальных институциональных систем необходимо отметить ещё один фактор, который мешает «вычислению зрелости». Институты имеют свою историческую обусловленность: в 19 веке США не признавали права европейцев на интеллектуальную собственность; американские скваттеры захватывали чужую землю, а впоследствии узаконили свои права «задним числом» с помощью «Акта о гомстедах». Если признать взаимозависимость между уровнем экономического и институционального развития, не означает ли это, что попытка насаждения современных западных институтов в бедных странах приведёт не к экономическому росту, а закончится крахом государства? Опыт таких стран, как Ирак и Афганистан, заставляет задуматься над границами применения западных институтов. Не следует ли из констатации «недозрелости институтов» в отдельных государствах вывода о том, что до достижения ими определённого уровня душевого ВВП они имеют право бесплатно использовать зарубежную интеллектуальную собственность?

Вычисление зрелости институтов, которое вроде бы должно способствовать укреплению либерального социального порядка, странным образом перекликается с марксистским тезисом о том, что «страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего» 23. В противоположность этому тезису можно утверждать, что ни одна «менее развитая страна» не повторила исторического пути и не установила у себя те же самые институты, которые демонстрировала ей страна «промышленно более развитая». Как показывает Р. Лахман, это справедливо для «индустриализации» Англии и Франции, путь которых к капитализму и демократии оказался разным, не говоря уже об Италии, города-республики которой когда-то можно было рассматривать как «буржуазные» и «капиталистические», и которые вместо мирового экономического лидерства пережили «ре-феодализацию» 24. История же ХХ века ещё более наглядно продемонстрировала различие траекторий экономического роста и институтов разных стран.

Стоит специально оговориться, что вышесказанное НЕ означает неприменимости западных институтов или порочности либеральной экономической политики в России. Однако если так называемую «политэкономию социализма» в своё время упрекали и в политической ангажированности, и в «оторванности от жизни», то и современным российским и зарубежным коллегам иногда стоит задумываться о продуктивности их занятий по количественной оценке «достигнутого уровня социально-экономических преобразований», зрелости институтов и расчёту разного рода рейтингов.


1 Под I понимаются институциональные изменения, t – время.

2 Сухарев О.С. Институциональная теория и экономическая политика: К новой теории передаточного механизма в макроэкономике. М.: Экономика, 2007, с. 87.

3 Измерениям институтов и связи их с экономическим ростом посвящены сотни публикаций, это «мейнстримная» экономическая тема. Прекрасный обзор таких исследований приведён, например, в работе В.М. Полтеровича и В.В. Попова «Демократия, качество институтов и экономический рост». Если оставить в стороне социологический вопрос о «стадном инстинкте» учёных экономистов, занимающихся подобными измерениями, то проблема выглядит так: какой смысл вкладывается в процедуру: а) измерения количества правила; б) определения правильности правила; в) выявления качества данного правила – по сравнению с чем, с каким именно стандартом?

4 Я. Кузьминов, В. Радаев, А. Яковлев, Е. Ясин. Институты: от заимствования к выращиванию (опыт российских реформ и возможность культивирования институциональных изменений) // Вопросы экономики, №5, 2005.

5 «А. Аузан. Есть ли у России шанс на модернизацию.

6 А. Аузан: «бюрократия существует для того, чтобы реализовывать определенные функции и услуги. Чем это отличается от работы инженера, ученого? Поэтому от нее производительности надо требовать и того, чтобы она производила то, что нужно. У нас слишком много чиновников? Я говорю: «У нас в пищевой промышленности очень выросла занятость за последние 20 лет». Мне отвечают: «Так они же производят… У нас не было пищевой промышленности, а теперь есть». Я говорю: «Значит, вопрос не в том, сколько там людей работает, а в том, что они производят и для кого. Так вот – есть шаг очень простой, и я на нем давно настаиваю. Давайте отдадим людям на руки те 13% подоходного налога, которые за них платит работодатель. Чтобы человек каждый месяц эти деньги относил государству. Я бы еще, между прочим, социальный налог отдал…Татьяна Малкина: Или не относил. Александр Аузан: Или не относил. Сразу образуются другие отношения». Там же.

7 Дж. Бьюкенен. Конституция экономической политики. В кн. Бьюкенен Дж. Сочинения. – М.: «Таурус Альфа», 1997, с. 20.

8 Дж. Бьюкенен, У. Таллок. Расчёт согласия. В кн. Бьюкенен Дж. Сочинения. – М.: «Таурус Альфа», 1997, с. 48.

9 Там же, стр. 59.

10 См. М. Вебер. Политика как призвание и профессия. В кн. М. Вебер, Избранные произведения, М., 1990.

11 Оригинальный вариант отношений «рынка» и «власти» предлагает А. Олейник: в его концепции власть – своего рода «привратник», собирающий плату за «вход на рынок». Таким образом, во «властецентричных обществах» власть является продолжением рыночной координации и оказывается кооперативной игрой с положительной суммой. Однако от рассматриваемой версии теории общественного выбора данный вариант существенно отличается наличием «институциональной ловушки»: если менее эффективные рыночные агенты платят чиновникам больше, чем их конкуренты, последних просто не пустят на рынок, что постепенно приведёт к стагнации. Тем не менее такое допущение большей платёжеспособности и договороспособности неэффективных производителей (олигархов) в скрытой форме нарушает базовую посылку Бьюкенена об однородности участников политической и рыночной деятельности. (См.: А. Олейник. Власть и рынок: система социально-экономического господства в России «нулевых» годов. – Мюнхен-Берлин, ФРГ.: Институт современной истории, 2011).

12 Дж. Бьюкенен, У. Таллок. Расчёт согласия, с. 99.

13 Там же, с. 78.

14 Там же, с. 98.

15 Там же, с. 78.

16 Там же, с. 104.

17 Стоит отметить, что в «Расчёте согласия», где приводятся функции издержек общественного выбора, Бьюкенен и Таллок не называют их «трансакционными», а в «Границах свободы», где используется данное название, Бьюкенен не приводит видов функций таких издержек.

18 Склонность контрагентов к обману мало зависит как от количества участников, так и от объема контракта, однако в условиях больших организаций контроль является более дешёвым за счёт эффекта масштаба (экономия на непроизводственных накладных расходах). Из-за высокой склонности к оппортунизму большая часть фирм в некоторых странах не может преодолеть свой малый размер. В результате работа крупных корпораций может осуществляться там только при контроле государства, как это убедительно показывает Ф. Фукуяма в своей нашумевшей книге (См. Ф. Фукуяма. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. М.: АСТ, 2004).

19 См. О. Уильямсон. Экономические институты капитализма (Фирмы, рынки, «отношенческая» контрактация). – СПб, Лениздат, 1996.

20 Дж. Бьюкенен. Границы свободы (между анархией и Левиафаном). В кн. Бьюкенен Дж. Сочинения. – М.: «Таурус Альфа», 1997, с. 365-370.

21 Дж. Бьюкенен, У. Таллок. Расчёт согласия, с. 175-177.

22 Стоит оговориться, что весь набор неоклассических посылок, используемых Дж. Бьюкененом, встречаются в работах современных экономистов относительно редко. Гораздо чаще вводятся дополнительные институциональные условия, смягчаются требования однородности, рациональности субъектов – всё это можно встретить у экономистов, работающих в рамках «новой политической экономии», которая является весьма изощрённой версией теории общественного выбора. К представителям этого направления относятся, в частности, Д. Асемоглу, Ж. Ролан, Т. Бесли. Из российских экономистов кроме уже упоминавшегося выше А. Олейника в рамках подобной методологии, по-видимому, работают К. Сонин и Е. Журавская.

23 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 25, ч. 2, С. 354.

24 Р. Лахман. Капиталисты поневоле: Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени. – М.: Территория будущего, 2010.


Вернуться в раздел "Архив публикаций"  

 © Лаборатория экономического анализа. При использовании материалов ссылка на ЛЭА обязательна.